[Машинный перевод переводчиком Яндекс стати Гордона Хана “Neo-Tsymbuskian Cycles in the History of Russian-Western Relations,” https://eng.globalaffairs.ru/articles/neo-tsymburskian-cycles-hahn/]
Hahn, G.M., 2024. Neo-Tsymburskian Cycles in the History of Russian-Western Relations. Russia in Global Affairs, 22(3), pp. 10–30. DOI: 10.31278/1810-6374-2024-22-3-10-30
КОНСПЕКТ
На рубеже XX и XXI веков российский филолог, позднее политолог, специализирующийся на геополитической теории, Вадим Цымбурский разработал теорию, постулирующую три «стратегических цикла» в российско-западных отношениях, начавшихся с 1726 года и продолжавшихся до конца XX века. Теория и циклы Цымбурского не конфигурируются относительно внутриполитических событий в России (или на Западе). В данной статье идея теории циклов Цымбурского применяется к российско-западным отношениям с учетом внутриполитических событий в России; она выделяет четыре завершенных цикла и начало пятого в период возвращения к доминированию культуры «бдительности безопасности» при президенте России Владимире Путине. В данном исследовании предпринята попытка продемонстрировать слияние действий западных держав в их отношениях с Россией и ее народом, с одной стороны, и западного влияния на внутрироссийскую политическую борьбу за власть, с другой стороны, что формирует цикл отношений в российско-западных отношениях.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Теория циклов Цымбурского
По словам Цымбурского, циклы в российско-западных отношениях состоят из пяти “ходов”, или стадий. На этапе “А” Россия становится союзником второго эшелона, или “резервным” союзником, стратегическим тылом одного из двух или более европейских геополитических соперников или групп государств. Россия может перейти на другую сторону, но по-прежнему будет играть второстепенную роль. Шаг В является результатом неудач в европейском участии России, что приведет к вторжению западных сил в Россию, угрожая ее суверенитету и даже выживанию. Шаг Б может быть осуществлен в одной из двух форм: (1) вторжение крупной западной державы, обладающей гегемонией в Европе, которая стремится определить или прекратить роль России в европейской политике, или (2) две или более стороны европейского конфликта распространяют спор на Россию, каждая из которых пытается “приобрести его собственные союзники и агенты в (российских) политических и военных кругах”. Ход С начинается с того, что русские преодолевают этот “кризис” и переходят в наступление. Стремясь “поймать агрессора в его логове”, русские пересекают Восточную Европу, чтобы вторгнуться и захватить или попытаться захватить в качестве протектората какую-либо территорию европейских “романских или германских государств”. Затем Россия использует это для того, чтобы повлиять на внутреннее развитие Европы — “представить свой собственный проект”. В ходе действия D Запад консолидирует свои силы и оттесняет русских к линии Балтийского и Черного морей, отделяющей его от Восточной Европы, или даже за нее. Политическое влияние России в Европе падает “катастрофически”, и буферная зона изолирует “азиатскую Россию” на варварском Востоке, где ей “по праву принадлежит место”. Завершающий цикл этап Е – это то, что Цымбурский называет “евразийской интермедией” или евразийским интервалом. Россия обращает свою энергию на восток и юг, на “огромные пространства от Каспийского моря до Тихого океана, охватывая как весь классический хартленд, так и Дальневосточное Приморье”. Она “строит себя на этом огромном пространстве за пределами западного мира, хотя и находит определенную связь с этим миром”. Но даже в этот период отступления и изоляции от Запада Россия продолжает ссылаться на Запад как на свой стандарт, даже цель и предназначение. Внимание российских стратегов в этот период к регионам Востока и Юга открывает возможности для оказания косвенного стратегического давления на евроатлантические правительства и общества. Эта фаза заканчивается, когда у России появляется еще одна возможность выступить в качестве союзника одной из западных держав, борющихся за европейское господство, и начинается новый цикл из пяти ходов (Цымбурский, 2016, с. 73-77). Три цикла Цымбурского охватывают периоды 1726-1906, 1907-1939 и 1939 – начало 21 века (Цымбурский, 2016, с. 77-88). Цикл 1 начинается с периода после Наполеоновских войн и заканчивается в 1906 году после поражения в русско-японской войне. Второй цикл простирается от 1907 года и усиления геополитики, закончившегося Первой мировой войной, до пакта Молотова-Риббентропа в августе 1939 года. Третий цикл охватывал Великую Отечественную войну 1941-1945 годов, конец 20-го века и постсоветскую Россию.
Внутренняя составляющая историко-реляционных циклов российско-западных отношений
Циклы Цымбурского рассматривают только стратегические отношения между Россией и Западом. Включая внутренние дела России в описание историко-реляционных циклов России и Запада, мои циклы, естественно, приобретают несколько иную конфигурацию. В моей последней книге «Российская дилемма: безопасность, бдительность и отношения с Западом от Ивана III до Путина» я утверждал, что существуют сдвиги между более традиционалистскими периодами, когда российская политическая и стратегическая культура делает акцент на политической солидарности, борьбе с плюрализмом и инакомыслием, более авторитарными системами правления и более экспериментальными периодами, допускающими плюрализм, либерализацию системы и вестернизацию, и что эти циклы в значительной степени приближаются друг к другу, но не воспроизводят сдвиги между циклами и их внутренними «движениями» или фазами в отношениях с Западом, предложенными Цымбурским (Хан, 2021).
Важно, чтобы при изучении развития России в отношениях с Западом учитывалось как сложное восприятие россиянами западного влияния на российское государство, народ и культуру, так и восприятие Россией западной политики в отношении российского государства, народа и культуры. С учётом внутренней динамики отношений с Западом, включая сговор с западными державами и другие формы западного влияния внутри России, а также восприятие этих связей и политическую реакцию на них со стороны руководства, любой цикл, претендующий на описание общих «отношений» России с Западом, должен включать эти аспекты этих отношений. Переход от одной ориентации к другой также зависит от того, уважают ли действия Запада чувство чести россиян за рубежом или оспаривают его, и как они влияют на борьбу между конкурирующими школами мысли внутри страны (Цыганков, 2012, с. 2–4, 264–265). Интерпретация элитой чести России и, следовательно, её интересов в любой данный период является функцией влияния иностранных действий на внутрироссийское культурное развитие и политическую борьбу за определение российской чести, интересов и, в конечном счёте, политики. Политика России порождает зарубежные реакции, которые, в свою очередь, вновь формируют восприятие и политику России в отношении чести и интересов, и цикл начинается заново (Цыганков, 2012, с. 222-224, 259). У российских элит есть фундаментальная потребность в сохранении чести России за рубежом и своей собственной внутри страны: безопасность от угроз, исходящих извне, и политической дестабилизации изнутри. Это не уникальный контракт между государством и обществом. Уникальность заключается в том, что на протяжении веков главная угроза как внешней безопасности, так и внутренней стабильности России фактически исходила и поэтому стала восприниматься в России как исходящая с Запада. Таким образом, мы должны задаться, среди прочего, вопросом, могла ли российская норма чести развиться в ответ на посягательство на эту честь со стороны Запада, создающее внешние и внутренние угрозы ее национальному суверенитету и культурной идентичности.
‘Норма чести в России также является прямой функцией исторической западной угрозы ее «онтологической безопасности».‘
Митцен определил онтологическую безопасность как «безопасность не тела, а себя, субъективного ощущения себя, которое делает возможными и мотивирует действия и выбор» (Митцен, 2006, с. 344; Стил, 2008). Под онтологической безопасностью понимается «потребность ощущать себя как целостную, непрерывную во времени личность — как существующую, а не как постоянно меняющуюся — для реализации чувства субъектности» (Митцен, 2006, с. 342). Другими словами, онтологическая безопасность для государств — это императив для сохранения целостности национальной культуры и идентичности страны, поскольку они образуют призму, через которую государство определяет свои национальные интересы, и когда податливость подрывает его целеустремленность во внешней политике. Заракол сосредоточился на стремлении защитить целостность, а также преемственность идентичности страны, подчёркивая последствия клейма, связанного с отсутствием подтверждения идентичности другими государствами, возможно, определяя страну как нецивилизованную, отсталую или изгоя за несоблюдение в полной мере западных международных и внутренних норм. «Интернализация иностранного мировоззрения» может негативно сказаться на онтологической безопасности государства: «внедрение современного мировоззрения создало разрыв в традиционно эгоцентричных мировоззрениях аграрных империй и заставило их переосмыслить свою новую государственную идентичность, основываясь на тревоге „демонстративной“ неполноценности и стремлении догнать Запад, следуя его „стандартам“» (Заракол, 2011, с. 62). Сложные, зачастую катастрофические отношения России с Западом или некоторыми западными государствами вызвали или усилили, соответственно, опасения не только по поводу военно-политической безопасности страны, но и её онтологической безопасности. Подобно тому, как внутреннее единство, спокойствие и зачастую стабильность могут быть нарушены вестернизацией, поощряемой некоторыми элементами на Западе, то же самое может произойти и с чувством обладания страной целостной культурой и самоидентичностью.
Запад не только влиял на Россию, но и стремился переосмыслить её культуру и идентичность по своему образу и подобию, часто исключительно в целях самовозвеличивания. Когда Запад или его элементы становились достаточно могущественными и разочаровывались в попытках России стать западной и подчиниться не только западным ценностям, нормам и институциональным практикам, но и её геополитическим амбициям, Запад вмешивался и осуществлял политические и даже военные интервенции. Таким образом, отношения России с Другим проходили через повторяющиеся циклы подражательной вестернизации, западного вмешательства, российского сопротивления этому вмешательству и возрождения Россией традиционных ценностей, норм и практик при ограниченном сохранении элементов, заимствованных из более продвинутых, либеральных западных культурных течений.
‘Что самое важное, этот повторяющийся цикл усиливает российскую норму безопасности, требующую особой бдительности в отношении ее западных врагов, внутренних западников и сговора между ними, поскольку именно реализация одной или нескольких из этих угроз поставила под угрозу российскую культуру, идентичность и суверенитет.’
В периоды вестернизации и либерализации бдительность в сфере безопасности как доминирующая культурная ценность или норма, как правило, становится всё более рецессивной. Западные идеи больше не рассматриваются как проявления инакомыслия или оппозиции, поскольку подмена некоторых российских ценностей европейскими поощряется режимом и происходит с определённой регулярностью. По крайней мере, поначалу Запад приветствует новую политику, избавляя от необходимости подталкивать, оказывать давление или вмешиваться в дела России с целью её «цивилизации». Стремление российского режима к заимствованиям у Запада требует вежливости в отношениях с ним. Поэтому антизападные пропагандистские кампании, охота на ведьм и поиск сообщников, а также внешнеполитическая напряжённость излишни и нецелесообразны. Но как только Запад вмешивается политически или осуществляет военное вторжение, ценность бдительности в сфере безопасности вновь активируется и возвращается в качестве доминирующего фактора в российской политической и стратегической культуре, становясь нормой или культурой бдительности в сфере безопасности как таковой. Этот штамм сохраняет доминирующий статус наряду с возвращением к более традиционным моделям внутреннего управления и более напряженными отношениями с Западом до следующего этапа вестернизации.
Мои четыре русско-западных «цикла отношений» таковы: (I) 1505–1630 гг. – от основания Московского княжества Иваном III, через Смутное время до установления и укрепления династии Романовых в 1613–1630 гг.; (II) 1630–1825 гг. – от восстановительного восстановления Михаилом I (1613–1630 гг.) до подавления Николаем I восстания и движения декабристов; (III) 1826–1922 гг. – от правления Николая I до окончания Гражданской войны в России, ознаменовавшего укрепление власти большевиков; и (IV) с 1922 года примерно до 2008 года.[1] С третьим сроком Путина (2012-2018) и присоединением Крыма в 2014 году начался новый цикл — цикл V — в российско-западных отношениях.
Я выделяю четыре фазы (хода) в каждом из первых четырёх циклов истории российско-западных отношений. Фаза 1 начинается с установления или восстановления традиционной или неотрадиционной российской системы, включая авторитаризм того или иного рода и степени, государственный патримониализм, традиционные русские культурные ценности: христианское или иное общинное и универсалистское «православие», русскую исключительность в форме мессианизма и подозрительность или антагонизм по отношению к Западу. Фаза 2 представляет собой процесс вестернизации, обычно либеральный, который бросает вызов одному или нескольким аспектам традиционной российской системы. Фаза 3 предполагает военное вторжение Запада или другие оперативные действия, воспринимаемые Россией как агрессивные, с целью дальнейшего процесса вестернизации России, подрыва российской стабильности и суверенитета и/или захвата, подчинения или иного уничтожения России, русской нации или русской цивилизации. Фаза 4 завершает цикл. Россия предпринимает военное контрнаступление и/или политические и иные контрмеры для отражения агрессивных действий Запада. Россия восстанавливается, и её системы, «традиционная», обычно доминирующая стратегическая культура безопасности и бдительности, а также патримониальная авторитарная политическая культура восстанавливаются и консолидируются в первой фазе следующего цикла. «Новая» российская авторитарная система подобна предыдущему долиберализованному, довестернизированному традиционалистскому статус-кво и в той или иной степени сформирована им.
Второй вариант «хода Б» Цымбурского наиболее важен, по сути, имеет решающее значение, особенно в связи с попыткой антироссийских западных держав «приобрести собственных союзников и агентов в (российских) политических и военных кругах» (Цымбурский, 2016, с. 75). Он ещё более важен для моих циклов, учитывая их большую включённость во внутренние дела России и стремление Запада подчинить их более общим целям. Попытки Запада приобрести сообщников можно подтвердить для каждого из стратегических циклов Цымбурского. Например, в первом цикле (1726-1906) мы видим, что Наполеон поддерживает независимость Польши от Санкт-Петербурга, а западные державы в Крымской войне поддерживают отделение Кавказа от России. Во втором цикле (1907-1939) немцы финансово и иными способами поддерживают большевиков, чтобы ослабить или прекратить роль России в Первой мировой войне. В третьем цикле Запад поддерживает советских диссидентов. В постсоветский период наблюдается эпизодическая поддержка чеченских сепаратистов и прозападной, продемократической оппозиции в России и ее соседях. Эти эпизоды внешнего антагонизма и внутренней подрывной деятельности укрепляют культурные ценности, извлеченные из эпизодов, восходящих, по крайней мере, к началу XVII века и вдохновленным Ватиканом и организованным Польшей усилиям по вторжению в Россию, установлению марионеточного режима в Москве и католичеизации страны при Лжедмитрии. Последующая «богатая» история подобных событий сформировала и укрепила среди россиян подозрительное или, по крайней мере, амбивалентное отношение к Западу и его навязчиво-компульсивное внимание.
‘Its re-consolidation as a dominant strain marks Russia’s return to traditionalism to be consolidated in the early stages of the next relational cycle.‘
В моих циклах, посвящённых отношениям, западные акторы также демонстрируют попытки «приобрести собственных союзников и агентов в России». В трёх из четырёх циклов Западу удалось найти сообщников, которые помогли ему в его усилиях по подрыву политической стабильности, государственного суверенитета, территориальной целостности России и/или её выживания как государства, а в случае нацистского вторжения – русских и других славян как «расы». Во втором цикле, хотя Запад не нашёл прямых сообщников, декабристы выступили в качестве косвенных или случайных сообщников, пытаясь начать продемократическую революцию сверху путём военного путча. Более того, во второй фазе вестернизации каждого цикла наблюдается снижение доминирования нормы безопасности, основанной на бдительности в отношении внешних и внутренних угроз, исходящих с Запада, в сторону рецессии. Этот культурный штамм реактивируется во время третьей и четвертой фаз.
Его повторное утверждение в качестве доминирующего фактора знаменует собой возвращение России к традиционализму, который должен был закрепиться на ранних этапах следующего цикла отношений.
В каждом из моих четырёх циклов периоды вестернизации в России сменялись военным наступлением на российскую территорию либо путём прямого или косвенного вторжения с целью фундаментальной трансформации российского государства и общества, либо путём расширения мощного военного союза к российским границам в сочетании с требованиями перемен в России и, как выразился Цымбурский, попытками Запада «приобрести собственных союзников и агентов в (российских) политических и военных кругах» для содействия этим переменам. В каждом из циклов западное вторжение или военное посягательство играло важную, если не решающую, роль в срыве российских реформ, направленных на вестернизацию и либерализацию.
ЦИКЛ I: 1505–1630
Цикл I начался с «объединения» многочисленных русских княжеств великим князем Московским Иваном III (или Великим) в конце XV века. В условиях только зарождающейся национальной культуры политические и стратегические ценности национальной безопасности, такие как бдительность в отношении иностранных военных угроз и внутренних диссидентов, также только формируются. Их зачатки заложены в растущем отвращении к Католической Церкви и полякам, а также в предсмутовском уничтожении религиозных диссидентов, таких как стригольники, иудействующие и нестяжатели. Эти ранние онтологические угрозы безопасности были прелюдией к первому циклу, если не его частью, и были косвенно связаны с внешними западными угрозами, зародившись на Западе, в частности, из Польши и Литвы, испытав на себе его влияние или придя в Россию с Запада. Эти ценности становятся очевидными благодаря полякам Смуты и Лжедмитрию как важным символам западной угрозы в русской культуре в более поздние периоды её истории.
Московскую Русь, существовавшую на момент смерти Ивана III в 1505 году, можно обозначить как начало первого цикла, с формированием к тому времени своеобразного русского состояния, зарождающейся национальной культуры, основанной на православии, и авторитарного государства. Вторая фаза первого цикла начинается с западнических реформ Годунова 1598–1603 годов. За этими реформами следует третья фаза – вторжение в Россию в 1604 году, поддержанное Ватиканом и организованное Польшей, наёмного польско-казацкого войска во главе с лжепретендентом на престол, предположительно убитым Дмитрием Ивановичем, сыном царя Ивана Грозного. Лжедмитрий собирает русскую поддержку, сначала в основном крестьянскую, затем боярскую, и идёт на Москву, занимая трон. Эта война, убийство Дмитрия в 1606 году и появление нового Лжедмитрия продлевают период прямого иностранного вмешательства и вторжения, вызывая гражданскую войну, социальные потрясения и голод – Смуту. В ходе этого процесса поляки захватывают Москву, в то время как за пределами Москвы царит хаос и различные казачьи отряды. Четвертая фаза I цикла начинается в 1611 году, когда русские перегруппировываются, и в 1612 году поднимается восстание, которое в конечном итоге изгоняет поляков из Москвы и подавляет казачьи отряды, а затем и польские походы к 1620 году. Широкое земское собрание, Земский собор, избирает в 1613 году нового царя Михаила Романова, устанавливая династию Романовых и в конечном итоге кладя конец I циклу и Смуте.
В результате Смуты антизападничество и ксенофобия, особенно направленные на Польшу и поляков, развились как часть растущей связи между западными военными угрозами и внутренними разногласиями, оппозицией и инакомыслием. Польское, включая иконы Смутного времени, превратилось в символы зла и порока. Марина Мнишек стала синонимом слова «ведьма», а польская мазурка, исполнявшаяся на свадьбе Дмитрия и Марины в Кремле, олицетворяла «развращенного иностранца» в опере Михаила Глинки «Жизнь за царя», действие которой разворачивалось в Смуте (Billington, 1970, с. 106). Среди российской элиты, а со временем и в большей части общества, сложилось твёрдое убеждение в глубокой связи между внутренним разногласием и внешними угрозами, что стало важным фактором в политической и стратегической культуре России. Внутренние разногласия, а следовательно, и оппозиция, и инакомыслие стали рассматриваться как служанки иностранных замыслов против Российского государства и подлежали контролю. Цитата Ключевского, наиболее цитируемая в русской историографии относительно Смуты, отражала и дополняла это сообщение: «Смута, питавшаяся антагонизмом сословий земли, была прекращена борьбой всей земли с чуждыми силами, вмешивавшимися во внутренние распри» (Ключевский, 1993, с. 310).
ЦИКЛ II: 1630–1825
Первую фазу цикла II можно считать начавшейся с правления царя Михаила I (1613–1645) или, альтернативно, около 1630 года, когда была восстановлена значительная часть досмутского порядка. Вторая фаза – это длительный период углубления вестернизации, начавшийся при преемнике и сыне Михаила, царе Алексее Михайловиче, «Тихом царе». Он позволил постепенной вестернизации проникнуть в Москву, Кремль, свой двор и даже свою семью. Этот процесс вестернизации был систематизирован, институционализирован и принудительно проводился сыном Алексея, Петром Великим, и продолжался в период правления Екатерины Великой в конце XVIII века (включая несколько случаев участия Запада в российских дворцовых переворотах) и в первой половине правления Александра I.
Правление Петра Великого сближало Россию и Запад как во внешних отношениях, так и во внутреннем развитии России – культурном, политическом, административном, социальном и экономическом. Во внешней политике Петр Великий разрушил старый европейский порядок, в котором Россия была объектом – мишенью для замыслов Ватикана, Польши и других европейцев. Петровская и особенно постпетровская Россия теперь стала субъектом – игроком, причём важнейшим – европейской геополитики, положив начало циклу союзов, сменяющихся отчуждением в западно-российских отношениях. При Петре отношения России с Западом уже превращались в запутанную сеть противоречий и двусмысленности. Многие стали бы советовать проявлять строжайшую бдительность в отношении Запада и вестернизации, подвергая сомнению целесообразность столь масштабных заимствований у иностранных врагов.
Первая крупная дипломатическая игра России в Европе – создание европейского союза для борьбы с главной угрозой христианской цивилизации Европы того времени – была отвергнута европейцами. Вместо великого союза против Порты европейцы стремились использовать Россию для войны против других европейцев. Перефразируя Платонова: «Пётр принёс с собой в Европу идею изгнания турок из Европы, а вернулся из Европы с идеей борьбы со Швецией за Балтийское море» (Платонов, 1993, с. 493). Это предвещало «ход А» в циклах Цымбурского о российско-западных стратегических отношениях, в которых одна европейская держава вербует Россию в качестве младшего партнёра для борьбы с другими европейцами. Это также может быть источником того, что, по мнению Морозова, является российской тенденцией разделять «хорошую» и «плохую», «истинную» и «ложную» Европу, различая её в зависимости от отношений Москвы с европейскими державами (Морозов, 2009, с. 277–294, 375, 446–447).
Впервые в русской истории мы сталкиваемся с любопытным противоречием: Россия одновременно и вестернизируется, и воюет с западной державой. Путешествия Петра на Запад вдохновили его реформы, но также и войну против европейской державы – Швеции. По иронии судьбы, ведя войну против Швеции, отчасти на стороне других западных держав, Петр перенимал шведскую систему коллегий для управления Российским государством, наряду с другими западными институтами, такими как бургомистские палаты. Война Петра со Швецией противоречила его примирению с протестантами на родине, где его «правой рукой» в религиозных делах был Феофан Прокопович, находившийся под влиянием протестантов, а Священный Синод даровал православным право вступать в брак с протестантами (и католиками). В то же время, по мере роста антикатолицизма, Петр заключил союз с католической Польшей и действовал в её интересах против Швеции. Начиная с Петра и далее, некоторые русские выступали за союзы с той или иной западной фракцией. Другие вообще сомневались в целесообразности союза России с какой-либо европейской фракцией.
‘Глубокие разногласия по поводу вариантов внутренней и внешней политики навсегда определили структуру внутриполитических действий в России.’
Петровский, русский век Просвещения после смерти Петра в 1725 году отмечен расширением вестернизации и растущим участием России в европейской геополитической игре конфликтов, союзов и войн. Следовательно, Россия становится целью западных махинаций по вмешательству и направлению внутренней политики России посредством сочетания западных влияний и участия в русской борьбе за власть и дворцовых переворотах. Ослабление западного влияния включало в себя западно-российский сговор, причем онтологический «сговор» Петра Великого уступил место прямому сговору с Западом со стороны немецких и прогерманских императриц России. В столетии после смерти Петра западные державы вмешались в дворцовые интриги и нашли добровольных русских берущих во время восшествия на престол Петра II Анны Иоанновны в 1730 году и предоставили субсидии и другую помощь трем дворцовым переворотам: восшествие на престол Ивана VI Елизаветой I в 1742 году, переворот Екатерины Великой, в результате которого погибли ее муж и племянник Елизаветы Петр III; и переворот Александра I, приведший к гибели его отца, Павла I (Гордин, 1994, с. 320; Павленко, 2018, с. 28-29).[2] Гвардейские перевороты XVIII века и сговор Запада с заговорщиками, завершившийся восстанием декабристов под руководством гвардейских офицеров, привели к возрождению нормы бдительности безопасности в условиях николаевского бюрократически-полицейского государства.
Вторжение Наполеона в Россию в 1812 году открывает третью фазу второго цикла, которая длится изгнанием наполеоновской армии и восстанием декабристов, поднятым русскими офицерами, которые освободили Европу от Наполеона, вдохнули вольного воздуха на Западе и вернулись домой фактическими, хотя и не настоящими, «сообщниками» Запада – онтологическими сообщниками, помогающими не конкретным западным акторам как агентам, а проводниками западной культуры и систем, угрожающих русской самодержавной традиции. Четвёртая фаза второго цикла посвящена подавлению Николаем I восстания декабристов, суду, ссылке и казни декабристов. За этим последовало ослабление позиций в отношении александрийского западнического либерализма и восстановление традиционного самодержавного порядка, символом которого теперь стали такие сообщники, как гетман Мазепа, перешедший на сторону шведов во время Северной войны, и царевич Алексей, обратившийся к Священной Римской империи, вторгшаяся в Европу Великая армия и её проповедник «свободы, равенства и братства» Наполеон, а также декабристы – все они стали вечными символами западной внешней и внутренней угрозы, движущей русско-западные историко-реляционные циклы.
ЦИКЛ III: 1826–1922
В третьем цикле наследие наполеоновского вторжения, западное влияние на декабристов и подозрения в причастности Запада к их неудавшемуся перевороту заложили основу для ухудшения отношений со значительной частью Запада. Жестокость казней, избиений и ссылок кладёт начало эпохе жандармского государства Николая I. Николай I воссоздал неотрадиционалистскую Россию в форме современного бюрократического полицейского государства того типа, который создал Наполеон и переняли европейские союзники России, Пруссия и Австро-Венгрия. Антизападничество и антилиберализм всё больше институционализировались в новой официальной государственной идеологии, официальной народности, основанной на антилиберальной и антизападной формуле: самодержавие, православие и народность. Франкофобия со стороны царя и тайной полиции сопровождала официальную народность. Сокращение антизападных настроений во время его правления во многом определило первую фазу цикла. Николай подозревал, что декабристы сотрудничали с западными посольствами в Санкт-Петербурге, и приказал следователям расследовать этот вопрос во время допросов арестованных заговорщиков.
Революция и реформы были отложены в николаевской России, но новая война с европейцами — нет. Европейский концерт, возглавляемый и поддерживаемый Россией, изначально укреплял отношения Санкт-Петербурга с «Другим» – старой традиционалистской монархической Европой, но Россия всё больше отдалялась от другого «Другого», зарождающейся новой Европы, представленной демократическими националистическими революциями, которые Россия была вынуждена подавлять в рамках Священного союза Концерта. Вскоре Священный союз ослаб и распался, а геополитическое соперничество в Европе, в которой Россия теперь была ведущей державой, обострилось. Последовавшая за этим Крымская война спровоцировала новый этап российской вестернизации при сыне и преемнике Николая I, «царе-освободителе» Александре II. Вестернизация и либерализация Александра в период Великих реформ, включая освобождение крепостных, знаменуют собой вторую фазу цикла III. Вестернизация идёт гораздо медленнее при преемниках Александра – Александре III и Николае II. Вестернизация продолжается в отдельных, неполитических сферах, прежде всего, в развитии промышленности и государственного капитализма, а также в социалистической и анархической радикализации интеллигенции, молодёжи и нарождающегося рабочего класса.
‘The European philosophical roots of Russian socialism and anarchism are striking.‘
В третьей фазе цикла III Запад начинает защищать и даже поддерживать русских революционеров в изгнании и на родине. Начало Первой мировой войны, в разжигании которой Россия играет второстепенную роль по сравнению с Германией и Австро-Венгрией, знаменует собой очередное военное вмешательство Запада в Россию. Финансирование немецким правительством Владимира Ленина и большевиков, а также вмешательство западных войск в Гражданскую войну в России продолжают модель сотрудничества Запада с российскими сообщниками для подрыва российского суверенитета. Ни Первая мировая война, ни поддержка Германией большевиков и других радикалов, ни вмешательство Запада в Гражданскую войну не были направлены на вестернизацию России как таковую, а скорее были стратегической целью той или иной западной стороны войны прекратить или продлить ведение войны Россией. С октябрьским переворотом и началом Гражданской войны начинается четвертая фаза цикла III. Победный марш большевистской Красной Армии над царской «белой» армией и консолидация власти Лениным против конкурирующих революционеров привели к новому аномально авторитарному «статус-кво» под железным правлением советских комиссаров IV цикла.
ЦИКЛ IV: 1922–2012
IV цикл начинается с постепенного восхождения Сталина к власти, начавшегося с его вступления на пост генерального секретаря в 1922 году, и восстановления после революции 1917 года и войн, начавшихся с НЭПа в 1921 году. Российский традиционализм скатывается к коммунистическому тоталитарному перенапряжению. В советскую эпоху, после её спада в рецессию, начавшегося с вестернизирующих Великих реформ царя-освободителя и завершившегося в некоторой степени Первой мировой войной, при союзе России с Антантой, наблюдался энергичный всплеск культурного доминирования и бдительности органов безопасности, гиперфокусированных на внешних и внутренних угрозах Запада, как никогда ранее. Комиссары дополнили культуру бдительности органов безопасности классовым содержанием, усилили и инструментировали её до невиданной при царизме степени, приведя к массовым судебным преследованиям, откровенно ложным обвинениям предполагаемых сообщников и массовому террору. Аномалией является вторжение нацистской Германии с Запада без предшествующей либерализации. Напротив, гитлеровский вермахт появился на волне сталинского Большого террора — вершины высокого сталинизма. Первая фаза IV цикла продолжается после 1945 года полным восстановлением суверенитета сталинского режима над СССР и установлением социализма в некоторых странах Восточной Европы, началом холодной войны с Западом и попыткой возобновить террор внутри страны, которая была прервана смертью Сталина.
Фазу вестернизации 2 цикла IV можно разграничить от хрущёвской оттепели, перерастающей в консьюмеризацию, обуржуазивание и разрядку брежневской эпохи. В постсталинскую эпоху, начиная с оттепели, значение бдительности в вопросах безопасности и её проявление в политике снижается, но она оставалась доминирующим фактором советской политической и стратегической культуры, о чём свидетельствуют преследования советских диссидентов вплоть до эпохи перестройки.
‘Полноценная вестернизация достигает своего пика в СССР в периоде перестройки Михаила Горбачёва.’
Фаза 2 усилилась в 1986–1987 годах с распространением гласности, началом десталинизации и небольшими экономическими и политическими реформами, которые углубились с началом полномасштабной перестройки в 1988–1991 годах и ещё более усилились в 1990-х годах после распада СССР. В этот период значение бдительности в сфере безопасности рухнуло, высшая власть полностью отказалась от него и большая часть общественности забыла о нём, уступив место старому партийно-государственному агитпропу. Вторая фаза цикла IV длится максимум два десятилетия, примерно с 1987 по 2008 год. Последующая революция Ельцина сверху в 1990-1991 годах и до середины 1990-х годов знаменует собой кульминацию второй фазы. На протяжении этой фазы Запад вновь обрёл множество союзников внутри страны, которые настаивали на более глубоких реформах, националистическом сепаратизме в Прибалтике и других республиках, что привело к институциональному хаосу и развалу, а также к краху советского режима и государства. Когда в начале 1990-х годов ельцинская революция сверху начала отвечать вызовам политического и особенно экономического перехода, Запад предложил мало помощи и вместо этого приступил к обсуждению и, в конечном итоге, реализации расширения НАТО, нарушив обещания, данные Горбачеву после падения Берлинской стены и во время процесса воссоединения Германии, о том, что самый мощный военный альянс в мировой истории «ни на дюйм не расширится» за пределы объединенной Германии.
Cycle IV’s Phase 3 began not with military invasion, but other operational and/or aggressive action as perceived by Russia’s elite: NATO expansion without Russia and against Russia’s security preferences as well as aggressive Western policies targeting Russia’s allies of Yugoslavia and then Serbia and its neighboring states beginning in the late 1990s. The 1997 inclusion of Poland, the Czech Republic, and Hungary into NATO marks the beginning of my Phase 3 in Cycle IV. The bombing of Serbia in 1999 marks a more kinetic beginning of Phase 3 consistent with the purist Tsymbuskian cyclical model stipulating Western aggression against Russia or Russian interests. The onset of Phase 3 is perhaps symbolized by Primakov’s turnaround over the Atlantic away from Moscow and back to Moscow in reaction to NATO’s bombing of Serbia. Three waves of NATO expansion brought the American-led Western alliance right up to Russia’s border with the Baltic states and envisioned the incorporation of Ukraine and Georgia as well. Prospects remained during Putin’s first term and perhaps even during the ‘interregnum’ of Dmitry Medvedev’s presidency for Russian-Western rapprochement and even a return to democratization domestically, but they were never realized. Thus, Cycle IV’s Phase 4 begins with Russia’s August 2008 rebuff of Georgia’s bid to join NATO and invasion of Tbilisi’s breakaway region of South Ossetia as part of Georgian President Mikheil Saakashvili’s effort to reunite Georgia and thus resolve its “stateness problem” or sovereignty conflict that was hindering its NATO bid. With its defeat of the Georgian army, Moscow had undertaken its first post-Soviet military response to NATO expansion in an effort to block any further Western encroachment along its borders. Phase 4, kicked off by the Georgian-Ossetian/Russian War, has continued with Russian efforts to block Ukraine’s entry into NATO and rollback the February 2014 ultranationalist Maidan putsch first by annexing Crimea, then by supporting the Donbass separatists, and finally by invading Ukraine in February 2022.
Cycle IV’s Phase 4 overlaps the inauguration of a new cycle, Cycle V, in the history of Russian-Western relations and cycles.
CYCLE V: 2012-present
Cycle V’s Phase 1 was signaled by the reactivation of the Russian tradition of authoritarian rule and security vigilance in relation to the West in the so-called New Cold War implemented by Putin since his return to the Kremlin as president in May 2012. The invasion of Ukraine demonstrates that at the same time Cycle IV’s Phase 4 is peaking and will soon reach an unknown dénouement. That dénouement is likely to consist of a full transition into Cycle V’s Phase 1, with the consolidation of a less soft version of the Russian tradition of authoritarianism extant in the early period of internal retrenchment in Cycle IV, Phase 4. It also appears that Cycle V will see significant Russian isolation from the West—an isolation prepared for by Putin’s ‘pivot to Asia’ and his creation of international structures without any connection to the West: the EES, the SCO, and BRICS—in addition to an increasingly close partnership verging on outright allied relations with the 21st century likely new superpower, China. Much will depend on the outcome of the Russo-Ukrainian war now in full spate. The outcome of the Russo-Ukrainian war is difficult to predict. Possibilities range from a Ukrainian quagmire for the Kremlin, a Russian victory attaining all its goals (Ukraine’s neutral status, the independence of the Donetsk and Lugansk regions from Ukraine, and denazification and demilitarization of Ukraine), a Russian defeat represented by the failure to achieve some or all of the goals of the special military operation, a European-wide Russian-NATO war, World War III, and thermonuclear war and annihilation. A quagmire could lead to the fall of Putin’s system which could result in a further authoritarian retrenchment or Cycle V’s Phase 2 and a new period of Westernization.
‘A Russian victory would likely ‘justify’ the authoritarian retrenchment and Asian pivot, intensifying the dynamic of global bifurcation in the New Cold War, pitting the West against the Rest—a Sino-Russian-led coalition of many of the Rest.’
Остаются открытыми следующие вопросы: (1) зайдет ли сопротивление Путина на Украине до уровня Новой холодной войны; или (2) последует ли война, поддержанная Западом, чтобы раз и навсегда преобразовать Россию по западному образу или уничтожить её; или (3) зашла ли конфронтация, порождённая четвёртым циклом, до необходимого уровня. Возможно, Путин «восстановил российский суверенитет» и начал пятый цикл, но где-то на горизонте, вероятно, маячит новая вестернизация. Если история и циклы российско-западных отношений, подобные Цымбурскому, всё ещё содержат ключ к пониманию этих отношений, то рано или поздно наступит новая вторая фаза вестернизации в пятом цикле.
Возможно, самое поразительное в наших циклах — это то, как последовательно переход от второй к третьей фазе каждого цикла — от второй фазы вестернизации, либерализации/демократизации к третьей фазе западного вторжения/посягательства — характеризовался действиями Запада, подрывающими российский импульс вестернизации и либерализации. В Фазе 2 Цикла I, западничающий, либерализирующийся Годунов начал ужесточать свою власть и погружаться в паранойю и репрессии в ответ на слухи об угрозе его правлению со стороны Польши. После его смерти поляки действительно организовали вторжение Лжедмитрия с целью смены режима, положив начало Смуте. В Цикле II попытка Александра I ввести конституционное правление в России была прервана как минимум дважды войнами Наполеона и вторжением в Россию. В Цикле III потенциал республиканского перехода после Февральской революции под руководством умеренного лидера фракции трудовиков Александра Керенского был прерван сочетанием продолжающейся мировой войны, инспирированной Германией, и спонсируемого Германией радикального революционера Владимира Ленина. В Цикле IV расширение НАТО подорвало прореспубликанское крыло России и республиканизирующийся режим при постсоветском российском президенте Борисе Ельцине. В результате расширения НАТО и бомбардировок Сербии, ближайшее окружение и без того неважно настроенного Ельцина искало преемника среди тех, кто носит погоны, и в конечном итоге остановилось на Владимире Путине. Продолжающееся расширение НАТО в течение первого срока Путина и угроза дальнейшего расширения в Грузии и на Украине обрекли то, что осталось от постсоветского республиканского эксперимента России, к 2012 году, если не к 2008 году. Это наиболее показательный вывод, вытекающий из применения циклического подхода Цымбуринского к истории российско-западных отношений, который подчеркивает внутренние преобразования в России наряду с развитием российско-западных отношений.
Примечания
[1] Прологом к первому циклу, предциклом, если хотите, можно считать период «удельного» правления в России. Короче говоря, в этот период Россия переживала первую встречу со своим потенциальным конститутивным Другим, и эта встреча угрожала усилиям Москвы удержать Новгород и Псков в составе Великорусского и Русского Православия. Однако событийная картина этого периода не совсем соответствует событиям более поздних циклов. Вестернизация в России во время этих первых встреч не очень значительна и не предшествует польско-литовскому военному вмешательству в русскую политику. Кроме того, западное вмешательство вообще не преуспело в проникновении в Россию, не говоря уже о том, чтобы опрокинуть ее систему. Раздробленные на дюжину или около того княжеств в результате падения Киевской Руси и монгольского ига, но остававшиеся политически и культурно близкими с различными княжествами, Новгород, Москва, Владимиро-Суздальская и Тверская земли боролись за то, чтобы стать гегемонами и восстановителями единого Русского царства. Самые западные княжества, Новгород и Псков, были этнически, лингвистически и культурно великорусскими и православными, а не западнославянскими, польскими, литовскими, шведскими, европейскими или католическими, и у них были давние связи с другими русскими княжествами, восходящими к Киевской Руси. К концу XIV — началу XV веков усиливающаяся Москва становилась главным конкурентом Польши и Литвы за контроль над более слабыми русскими землями: Псковом, Новгородом, Смоленском, Тверью и Владимиро-Суздальской империей. В конце XIV века польско-литовский король Ольгерд поддержал поход в союзе с ослабевающей русской Тверью и монголо-татарской ордой хана Мамая против Москвы и Новгорода. Поход провалился, но Ольгерду удалось отторгнуть некоторые меньшие русские земли, включая Брянск, северный Новгород и несколько других. В то же время Новгород, да и вся Россия, пережили свое первое организованное диссидентское движение с некоторыми корнями на Западе — стригольников. Убийство её лидеров по приказу лояльных истеблишменту священнослужителей в 1375 году произошло в разгар этой войны, которая велась как с востока, так и с запада против русских.
[2] Западное вмешательство в процесс наследования престола Анной Иоанновной Петру II ограничивалось консультациями, но подобные переговоры, включавшие в себя секретный план изменения характера правления, были бы расценены как минимум как граничащие с изменой. В данном случае, в борьбе за навязывание «условий» или ограничений полномочий Анны в 1730 году, российские аристократы-конституционалисты консультировались по шведской конституции со шведскими дипломатами и в одном случае, по-видимому, сделали это втайне от правительства. Лидер конституционалистов, князь Дмитрий Голицын, разработавший не только условия, но и несколько конституций, не стеснялся консультироваться с западными специалистами при разработке своей программы реформ и особенно полагался на советы немца голштинского происхождения Генриха фон Фика (1679–1750/1), который в то время служил российскому правительству. Однако швейцарский дипломат располагал информацией и доложил своему правительству, что Фик контактировал с 28 русскими дворянами, «желающими свободы и положившими начало отмене самодержавия», и не только давал советы, но и помогал в составлении документов, необходимых как для создания Тайного совета, так и для ограничения самодержавия (Гордин, 1994, с. 136–139, 195–196). И шведы, и французы принимали непосредственное участие в восшествии Елизаветы I на престол (Анисимов, 1998, с. 206–209; Пекарский, 2011; Платонов, 1993, с. 558–561). Великобритания принимала активное участие в перевороте Екатерины Великой, в результате которого погиб её муж и племянник императрицы Елизаветы Петр III. Екатерина использовала британские субсидии, специально предоставленные для переворота, и постоянно информировала британского посла в Петербурге, сэра Чарльза Уильямса, о ходе подготовки. В августе 1756 года Екатерина доверительно сообщила Уильямсу о своём желании отнять престол у своего мужа Петра, за шесть лет до этого события, написав, что она «занята образованием, обучением и вербовкой разных посредников для события, наступления которого вы желаете» (Павленко, 2018, с. 28–29). Великобритания была так же глубоко вовлечена в переворот Александра I, в результате которого погиб его отец, император Павел I (Кенни, 1977, с. 205-206; Кенни, 1979, с. 130-138; Севастьянов, 2016, с. 125-126; Мироненко, 2016, с. 26-28; Платонов, 1993, с. 645-646).
Источники
Анисимов, Е., 1998. Женщины на российском престоле. СПб.: Norint.
Биллингтон, Дж. Х., 1970. Икона и топор: Интерпретативная история русской культуры. Нью-Йорк: Vintage.
Гордин, Я., 1994. Между рабством и свободой. СПб.: Лениздат.
Хан, Г. М., 2021. Русская дилемма: безопасность, бдительность и отношения с Западом от Ивана III до Путина. Джефферсон, Северная Каролина: McFarland Books.
Кенни, Дж. Дж., 1977. Лорд Уитворт и заговор против царя Павла I: Новые свидетельства Кентского архива. Славянское обозрение, 36(2), стр. 205-219.
Кенни, Дж.Дж. Младший, 1979. Политика убийств. В: Х. Рэгсдейл (ред.).Павел I: переоценка его жизни и правления. Питтсбург: Питтсбургский университет, стр. 125–146.
Ключевский В.О., 1993. О русской истории.Часть 1 [К истории России. Часть 1]. Под редакцией В.И. Буганов. Москва: Просвещение. Впервые опубликовано под названием Ключевский В.О., 1904. О русской истории. Москва: Синодальная типография.
Мироненко С.В., 2016. Александр I и декабристы: Россия в первой четверти XIX века — выбор пути. Москва: Кучково Поле.
Митцен Дж., 2006. Онтологическая безопасность в мировой политике: государственная идентичность и дилемма безопасности.Европейский журнал международных отношений, 12 (3), стр. 341–370.
Морозов В., 2009. Россия и другие: идентичность и границы политического сообщества. Москва: Новое литературное обозрение.
Павленко Н., 2018. Екатерина II [Екатерина II]. Москва: Проспект.
Пекарский П.П., 2011. Маркиз де-ла Шетарди в России, 1740–1742 [Маркиз де Ла Шетарди в России, 1740–1742]. Москва: Книга по требованию. Впервые опубликовано как Пекарский П.П., 1862. Маркиз де-ла Шетарди в России, 1740–1742. Перевод рукописных депеш французского посольства в Петербурге. Перевод рукописных депеш посольства Франции в Санкт-Петербурге. Санкт-Петербург: Типография Иосифата Огрызко.
Платонов С.Ф., 1993. Лекции по русской истории. Москва: Высшая школа.
Севастьянов Ф.Л., 2016. Государственная безопасность есть предмет важный: политический розыск и контроль вРоссии от Павла I до Николая I. Санкт-Петербург: Победа.
Стил, Б.Дж., 2008. Онтологическая безопасность в международных отношениях: самоидентификация и международное государство. Нью-Йорк и Оксон: Routledge.
Цыганков, А.П., 2012. Россия и Запад от Александра до Путина: Честь в международных отношениях. Кембридж: Издательство Кембриджского университета.
Цымбурский, В., 2016. Морфология российской геополитики и динамика международных систем XVIII–XX веков. М.: Книжный мир.
Заракол, А., 2011. После поражения: Как Восток научился жить с Западом. Кембридж: Издательство Кембриджского университета.
Anisimov, Ye., 1998. Zhenshchiny na rossiiskom prestole [Women on the Russian Throne]. Saint Petersburg: Norint.
Billington, J.H., 1970. The Icon and the Axe: An Interpretive History of Russian Culture. New York: Vintage.
Gordin, Ya., 1994. Mezh rabstvom i svobodoi [Between Slavery and Freedom]. Saint Petersburg: Lenizdat.
Hahn, G.M., 2021. The Russian Dilemma: Security, Vigilance, and Relations with the West from Ivan III to Putin. Jefferson, NC: McFarland Books.
Kenney, J.J., 1977. Lord Whitworth and the Conspiracy against Tsar Paul I: The New Evidence of the Kent Archive. Slavic Review, 36(2), pp. 205-219.
Kenney, J.J. Jr., 1979. The Politics of Assassination. In: H. Ragsdale (ed). Paul I: A Reassessment of His Life and Reign. Pittsburgh: University of Pittsburgh, pp. 125-146.
Klyuchevsky, V.O., 1993. O russkoi istorii. Chast’ 1 [On Russian History. Part 1]. Edited by V.I. Buganov. Moscow: Prosveshchenie. First published as Klyuchevsky, V.O., 1904. O russkoi istorii [On Russian History]. Moscow: Synodalnaya typografiya.
Mironenko, S.V., 2016. Aleksandr I i dekabristy: Rossiya v pervoi chetverti XIX veka—vybor puti[Alexander I and the Decembrists: Russia in the First Quarter of the 19th Century]. Moscow: Kuchkovo Pole.
Mitzen, J., 2006. Ontological Security in World Politics: State Identity and the Security Dilemma. European Journal of International Relations, 12(3), pp. 341-370.
Morozov, V., 2009. Rossiya i Drugie: Identichnost’ i granitsy politicheskogo soobshchestva[Russia and Others: Identity and Boundaries of the Political Community]. Moscow: Novoe Literaturnoe Obozrenie.
Pavlenko, N., 2018. Yekaterina II [Catherine II]. Moscow: Prospekt.
Pekarsky, P.P., 2011. Markiz de-la Shetardi v Rossii, 1740–1742 [Marquis de La Chétardie in Russia, 1740–1742]. Moscow: Kniga po trebovaniyu. First published as Pekarsky, P.P., 1862. Markiz de-la Shetardi v Rossii, 1740–1742. Perevod rukopisshikh depesh frantsuskago posolstva v Peterburge [Marquis de La Chétardie in Russia, 1740–1742. Translation of Handwritten Dispatches from the French Embassy in Saint Petersburg]. Saint Petersburg: Tipografiya Iosifata Ogrizko.
Platonov, S.F., 1993. Lektsii po russkoi istorii [Lectures on Russian History]. Moscow: Vysshaya shkola.
Sevastyanov, F.L., 2016. Gosudarstvennaya bezopasnost’ est’ predmet uvazhitelny: politichesky rozysk i kontrol v Rossii ot Pavla I do Nikolaya I [State Security Is the Subject to Respect: Political Investigation and Control in Russia, from Paul I to Nicholas I]. Saint Petersburg: Pobeda.
Steele, B.J., 2008. Ontological Security in International Relations: Self-Identity and the IR State.New York and Oxon: Routledge.
Tsygankov, A.P., 2012. Russia and the West from Alexander to Putin: Honor in International Relations. Cambridge: Cambridge University Press.
Tsymbursky, V., 2016. Morfologiya Rossiiskoi geopolitiki i dinamika mezhdunarodnykh system XVIII–XX vekov [The Morphology of Russian Geopolitics and the Dynamics of International Systems of the 18th-20th Centuries]. Moscow: Knizhny mir.
Zarakol, A., 2011. After Defeat: How the East Learned to Live with the West. Cambridge: Cambridge University Press.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
НОВАЯ КНИГА
EUROPE BOOKS, 2022
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
КНИГИ НЕДАВНО ОПУБЛИКОВАНЫ
MCFARLAND BOOKS, 2021
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
MCFARLAND BOOKS, 2018
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Об авторе
Гордон М. Хан, доктор философии, является экспертом-аналитиком Corr Analytics, http://www.canalyt.com . Веб-сайты: Российская и евразийская политика, gordonhahn.com и gordonhahn.academia.edu. Доктор Хан является автором новой книги “Русская цельность: целостность в русской мысли, культуре, истории и политике” (Europe Books, 2022). Он является автором пяти предыдущих, хорошо встреченных книг: Российская дилемма: безопасность, бдительность и отношения с Западом от Ивана III до Путина (Макфарланд, 2021); Украина за гранью: Россия, Запад и “Новая холодная война” (Макфарланд, 2018).; Моджахеды Кавказского эмирата: глобальный джихадизм на Северном Кавказе России и за его пределами (Макфарланд, 2014), Исламская угроза России (Издательство Йельского университета, 2007) и Революция в России сверху: реформы, переходный период и революция при падении советского коммунистического режима, 1985-2000 (Transaction, 2002; Routledge, 2018). Он также опубликовал многочисленные отчеты аналитических центров, академические статьи, анализы и комментарии как в англоязычных, так и в русскоязычных СМИ.
Доктор Хан преподавал в Бостонском, Американском, Стэнфордском, Государственном университетах Сан-Хосе и Сан-Франциско, а также в качестве стипендиата программы Фулбрайта в Санкт-Петербургском государственном университете, Россия, и был старшим научным сотрудником и приглашенным научным сотрудником Центра стратегических и международных исследований, Института Кеннана в Вашингтоне, округ Колумбия, Института Гувера в Стэнфорде. Университет и Центр исследований терроризма и разведки (CETIS), Akribis Group.